Прокляты и убиты

Геннадий Трушников / новыйкачканар.рф

У нас в школе было три  фронтовика: учитель физики без ног, учитель физики без правой руки, и учитель истории с рукой покалеченной.  Историк на войне был комбатом — старлей на майорской  должности. Никто  них о войне не рассказывал. Никогда.

 

Последний роман Виктора Астафьева «Прокляты и убиты» я читал на больничной койке в ожидании операции на ноге — мне должны были срастить почти полностью перерезанный большеберцовый нерв, из-за чего ступня потеряла чувствительность и при этом нестерпимо ныла.

В палате было еще три койки, занятые бедолагами похуже меня:  двое с болтами в позвоночнике — им запрещалось сидеть, а лежать можно было только на животе, третий со вскрытой накануне черепушкой. Такие же бедолаги, опутанные бинтами, слонялись по коридорам — кто спасаясь от боли, а кто в ожидании жрачки, пустой и безвкусной.

Ночь заполнялась храпом и стонами.

В окружении бинтов и болей читать об астафьевской войне было не то чтобы жутко — весь этот скорее госпитальный антураж как бы вдавливал меня вовнутрь романа, я видел все с какой-то кинематографической отчетливостью, как будто смотрел сериал, отягощенный стереоэффектами. И вся эта великолепная проза была пропитана болью, недоумением, безысходностью, взрывами геройства, подлостью, кровавой работой и смертями, смертями…

Я отчетливо помню, как в какой-то момент, кажется, это была первая переправа, у меня  перед глазами встал человек из далекого прошлого, из моего детства. Этот человек вызывал у меня страх, перемешанный с любопытством. Был он высокий и худой, работал фотографом в районном комбинате бытового обслуживания и известен был тем, что никогда не ходил на выборы. Последнее обстоятельство особенно выбивало его из всех окружающих, поскольку участие  в выборах было тогда всеобщим делом или, скорее, нормой. А он, этот тощий фотограф, значит, был ненормальный.  И это пугало.

Но детское любопытство было сильнее. Я помню, как пытал отца за этого человека, но отец отмалчивался, хотя конечно же знал его историю. А история оказалась довольно простой. Если в двух словах, то дело было так: наши войска форсировали Днепр. Тем, кто в числе первых вступит на правый берег, было обещано звание Героя. Наш районный фотограф оказался в этом числе. И был представлен к высшей награде. Но не успели бумаги уйти наверх, как случился скандал — без пяти минут Герой ударил штабного офицера. «За дело ударил», — как сказал потом отец. Не уверен точно, но, кажется, была потом еще и штрафная рота. И обида на власть, которая, как считал он, поступила с ним несправедливо и подло. Сам он об этом никому не рассказывал, тихо выражал свой протест неучастием и, помнится, сильно пил.

Я тогда не совсем понимал его обиды. Я не понимал, что человек был в аду и ад войны не отпустил его.

У Астафьева тоже ад. Ад переправы, ад крошечного плацдарма на правом берегу, где никто не должен был выжить.  Что-то похожее было у Юрия Бондарева в «Батальоны просят огня», но у него на плацдарме были люди-герои, которым хотелось подражать, а у Астафьева просто люди в аду, для которых смерть была избавлением от земных мук. И  для выживших вспоминания о нем только продлевали эти муки.

У нас в школе было три  фронтовика: учитель физики без ног, учитель физики без правой руки, и учитель истории с рукой покалеченной.  Историк на войне был комбатом — старлей на майорской  должности. Никто  них о войне не рассказывал. Никогда.

Они не хотели вспоминать о войне. Популярно с использованием матерных слов объяснил мне это Герой Советского Союза из села Тойкино Большесосновского района Пермской области, к которому я, зеленый газетчик, приехал делать зарисовку к очередному дню Победы. Я не помню его фамилию, помню только, что он был то ли скотником, то ли плотником в совхозе. Я все допытывался, за что он получил Героя. А он все отмалчивался или отделывался малозначимыми репликами. Но я допек его.

—  За трусость, — выругавшись сказал он.

— Как это? — опешил я.

— А вот так, — и рассказал, что был он наводчиком противотанковой пушки, что шли танки, что их батарею всю разбомбило, что осталась одна пушка и он один у этой пушки. Бежать было страшно, впереди танки, сзади неизвестно что.  Спрятался за пушку, потом, чтобы унять страх, стал из нее палить. И несколько танков подбил.

— И вообще, отстань от меня, больше ничего не скажу. Не хочу!

Так я и не написал о нем. Я же не мог написать, что Герой Советского Союза струсил в бою.  А он не струсил, он просто был в аду, о котором не хотел помнить. Вспомнил Виктор Астафьев — это о нем написал он свой последний роман, о нем,  и о районном фотографе, так и не ставшим Героем. И еще о сотнях и сотнях тысяч других, проклятых и убитых. Самый антивоенный роман из всех, что мне приходилось читать.

Дальнейший текст доступен только читателям Завуч.инфо
Пройдите бесплатную регистрацию на портале (или войдите в свой профиль),
и читайте полные версии новостей без ограничений.
ЗарегистрироватьсяВойти
Хотите узнавать первыми обо всех изменениях, касающихся
жизни учителей? Подписывайтесь на наш инстаграм ЗДЕСЬ

Вы должны залогиниться прежде чем оставить комментарий.

Комментарии
Лев

Из истории слова не выкинешь, и не следует пытаться это делать. Было: «Войска Красной Армии после тяжелых и кровопролитных боев оставили Брест, Минск, Киев, Краснодар …». Но и было: «Войска Красной Армии взяли Краснодар, Киев, Кишинев, Минск, Брест, Варшаву, Бухарест, Прагу, Будапешт, Вену, Софию, Берлин…» И тоже, после тяжелых и кровопролитных боев. Ценою жизней 28 000 000 советских граждан. Светлая им память. Потери, возможно, были бы меньше, если бы СССР, с полностью отмобилизованной и развернутой армией, первым начал войну с Гитлером. Но это была бы другая война. Однако оставим «бы» диванным «экспердам». Нам же следует молиться в память о наших предках, отстоявших свободу и независимость нашей Родины. И помнить – есть много «друзей», которые с нетерпением ждут, когда у нас отсыреет порох и заржавеют стволы.

10 мая 2017, 11:15